Глава 3. Я не закричала

Всю ночь я лежала с открытыми глазами и уговаривала себя, что ошиблась. Освещение. Расстояние. Девятый этаж, электричка на скорости — что там разглядишь? Силуэт? Жест? Миллион мужчин запрокидывает голову, когда думает. Это как веснушки — у каждого третьего, и ничего не значит.

Рациональная Тася — та, которая четыре года разруливает сорванные поставки и успокаивает орущих клиентов — говорила: «Ты устала. Ты навыдумывала. Иди спать».

А другая Тася — та, которая глубже, темнее, которая не рассуждает, а знает — отвечала коротко: «Ты видела. Хватит».

К пяти утра я встала. Не потому что пора — потому что лежать рядом с этой спиной больше не могла. Тело затекло, голова гудела, и было ощущение, что меня всю ночь медленно заливали чем-то тяжёлым.

Кухня. Чайник. Кружка. Четыре ложки сахара вместо обычных трёх — сегодня мне нужен весь сахар, который есть в этом доме.

Стояла у окна с кружкой. Внизу — двор, парковка, фонарь, который мигает (жалобу писать бесполезно, проверено). Машины: чья-то синяя, чья-то белая, наш серый «Рено Логан» с царапиной на левом крыле. Царапину Глеб сделал год назад на парковке. «Да ерунда, полирнём» — и не полирнул. «Рено» — моя машина, и ему до неё дела нет. Свою «Тойоту» он держит в порядке: чистая, ухоженная, как выходной костюм, который надевают, когда хотят произвести впечатление.

Глеб проснулся в семь. Вышел на кухню, молча налил чай, стоя выпил, одной рукой листая телефон. Я мыла свою кружку и смотрела на его затылок. Бритый, с двумя складками на шее. Он допил чай, потянулся, запрокинул голову — и вот он, тот самый жест. Здесь, на моей кухне, на расстоянии полутора метров. И в окне на Бурнаковке, три дня назад, на расстоянии ста метров. Одно и то же движение. Один и тот же мужчина.

— Ты чего?

Заметил. Впервые за долгое время — заметил мой взгляд.

— Ничего. Задумалась.

— О чём?

— О том, что чай остыл.

— Так налей горячего.

— Гениально, Глеб. Просто гениально. Что бы я без тебя делала.

Он посмотрел на меня — с тем выражением, с каким смотрят на кота, который зашипел без причины. Пожал плечами. Вышел. Через десять минут хлопнула входная дверь. Я подошла к окну: он шёл к «Тойоте». Походка уверенная, хозяйская. Сел. Уехал.

К девяти я приняла решение.

Позвонила Ларисе.

— Ларис, прикрой сегодня. Мигрень.

Молчание. Я слышала, как она пьёт свой растворимый из пакетика, который она по привычке называет словом на букву «к», хотя он имеет к нему такое же отношение, как наш офис — к архитектурному шедевру.

— Мигрень.

— Да.

— Тась, у тебя за четыре года ни одного больничного. Ты приходила с температурой тридцать восемь и работала. Ты приходила с отравлением и работала. Ты однажды пришла с вывихнутым мизинцем — и работала, печатая девятью пальцами.

— Ну вот. Организм накопил и выдал.

— Тася. Это из-за того разговора? Про мужа?

— Ларис. Мигрень. Правда.

— Ладно. Прикрою. Но ты мне должна. Не рассказ — а правду. Когда будешь готова.

— Буду.

Положила трубку. Соня ушла — портфель и кроссовки исчезли из прихожей. Барсик сидел на подоконнике и наблюдал за голубями с видом прокурора, изучающего материалы дела.

Я оделась. Джинсы, свитер, парка. Ключи от «Рено». Спустилась. Двор. Парковка. Утренний воздух — холодный, с привкусом выхлопа и мокрого асфальта. Октябрь.

Села в машину. Руки на руле. В зеркале заднего вида — моё лицо. Веснушки. Тени под глазами. Бессонная ночь легла на лицо, как пыль на полку: заметно, если приглядеться, но кто приглядывается.

Адрес я вбила в навигатор — приблизительный, по памяти: новостройки на Бурнаковке, у Волги, те, что видны из электрички. Навигатор бодро нарисовал маршрут: двадцать минут.

Двадцать минут. Я каждый день трачу сорок на электричку, а его вторая жизнь — в двадцати минутах на машине от нашей первой.

Жилой комплекс — новый, одинаковый, как близнецы на утреннике. Четыре корпуса, парковка, детская площадка с яркими горками, которыми ещё никто не пользовался. Я припарковалась напротив второго корпуса — того, чьи окна выходят на железнодорожную насыпь. Девятый этаж, крайнее окно слева — вон оно, сверху. Днём, без тёплого света, — обычное окно. Серое. Пустое.

Заглушила мотор.

И стала ждать.

Ожидание — это моя специальность. Жду грузы, жду водителей, жду звонки, жду ответы, жду, когда Серёга найдёт документы, жду, когда клиент перестанет орать. Я умею ждать так, как другие умеют рисовать или петь — терпеливо, без паники, с тихой уверенностью, что дождусь.

Полчаса. Стёкла запотели. Протёрла рукавом. Пожилая женщина вышла из первого подъезда с белой кудрявой собачкой, которая обнюхивала каждый куст с обстоятельностью ревизора. Подросток на самокате — мелькнул и исчез. Курьер с тяжёлой коробкой, ругаясь на домофон.

Час. Ноги затекли. Спина ныла.

Полтора часа. Я уже начала думать, что зря приехала, что всё это глупость, паранойя уставшей женщины, которая от безнадёги придумывает себе драму, потому что реальность слишком пресная. Надо ехать на работу. Серёга, наверное, уже потерял что-нибудь. Виталий Анатольевич стучит ручкой. Мир крутится, а я сижу в машине и играю в следователя.

Без четверти двенадцать дверь второго подъезда открылась.

И вышел Глеб.

Мой муж. В чёрной куртке, которую я подарила ему на прошлый Новый год (выбирала полчаса в магазине, искала размер, спрашивала продавщицу — «подскажите, для крупного мужчины, чтобы в плечах не жало»). В тех же ботинках. С синим рюкзаком, с которым он «ездит на склад».

Он не спешил.

Вот что меня ударило — не сам факт (факт я уже чувствовала, факт жил во мне с того вечера в электричке, как заноза, которую не видно, но от которой ноет). Ударило — как он шёл.

Расслабленно. Привычно. Не оглядываясь. Так выходят из дома за хлебом. Так спускаются к машине в обычное утро обычного дня. Он знал каждую ступеньку, каждую плитку. Он не выходил из чужой квартиры — он выходил из дома.

Из своего второго дома.

Дошёл до парковки. Его «Тойота» — тёмно-серая, чистая, ухоженная (не как мой «Рено» — как другая женщина: причёсанная, помытая, с заботой). Сел. Потянулся к магнитоле. Включил что-то. Уехал. Спокойно.

Ни разу не оглянулся.

Я сидела в машине и смотрела на пустую парковку. Пожилая женщина прошла обратно — собачка семенила рядом, довольная прогулкой. Откуда-то сверху донеслось: кто-то орал на ребёнка, ребёнок орал в ответ, потом хлопнуло окно. Обычная жизнь обычного дома.

Двадцать минут я просидела просто так. Руки на руле. Мотор заглушен. Тишина — только ветер шуршал сухими листьями по асфальту, и где-то далеко гудела электричка.

Потом включила зажигание и поехала на работу.

Руки были сухие и ровные. Я отметила это с каким-то отстранённым любопытством, как отмечаешь показания приборов: температура нормальная, давление нормальное, руки не трясутся. Всё в порядке. Механизм работает. Просто внутри механизма — теперь другой.

В контору вошла к полудню. Лариса подняла глаза, посмотрела поверх очков. Молча. Я села за стол. Включила компьютер. Открыла почту: двенадцать непрочитанных, четыре — с пометкой «СРОЧНО» (у нас в «Приволжском транзите» всё срочно, включая обеденный перерыв).

— О, ожила, — Лариса, не поворачиваясь. — Мигрень быстрая оказалась.

— Знаешь, Ларис, у меня такие мигрени — на полдня. Прихватит, отпустит, и дальше живёшь.

— Угу. Я вижу, как ты «дальше живёшь». У тебя лицо, как будто ты узнала курс доллара и он тебе не понравился.

— Ларис.

— Молчу. Но запомни — ты мне должна.

— Помню.

Работала. Звонки. Маршруты. Документы. Клиент из Дзержинска — тот самый, с макаронами — позвонил снова и орал так, что я отодвинула трубку, и Лариса через весь кабинет показала мне большой палец вверх: мол, держись. Виталий Анатольевич вызвал и двадцать минут рассказывал про «казанский контракт», стуча ручкой. Я кивала, отвечала, записывала — и одновременно, в параллельном режиме, как два окна на мониторе, думала: мой муж вышел из чужого подъезда. В моей куртке. И не оглянулся.

Серёга позвонил в три:

— Тась Романна, у меня тут ситуация...

— Серёга, если ты снова перед забором с собакой, я увольняюсь.

— Нет! Другое! Клиент не принимает груз, говорит, пломба нарушена, а я говорю — не нарушена, а он говорит...

— Серёга. Сфотографируй пломбу. Отправь мне. Я перезвоню клиенту.

— А если он не...

— Серёга. Фотографируй. Я разберусь.

— Тась Романна, вы лучший руководитель, который у меня был.

— Серёга, я единственный руководитель, который у тебя был. Фотографируй.

Положила трубку. Лариса хихикнула. Я не хихикнула. Потому что ровно в этот момент подумала: Глеб считает меня «хорошим работником». Вот — пожалуйста. Серёга звонит, клиент орёт, начальник стучит — и я разгребаю. Каждый день. Без праздников. Тася разберётся. Тася справится. Тася — тягловая лошадь, которая тянет воз и не жалуется.

А тягловых — не любят. Тягловых — запрягают.

Вечер. Электричка. Бурнаковка.

Свет горел. Силуэт — один. Женщина. Длинные волосы, стоит у окна. Его нет. Конечно: он дома. У нас дома. На диване. Привычный контур привычной лжи.

Платформа Мыза. Домой.

Глеб на кухне. Борщ. Тот же, третий день (я варю много, чтобы хватало — экономия, привычка, лень).

— Привет.

— Привет. Как день?

— Нормально.

Нормально. Великое русское слово. Щит, которым можно закрыться от любого вопроса.

— Ты где сегодня был?

— На объекте. В Кстово. Потом заехал на склад.

— Весь день?

Пауза. Полсекунды. Я бы не заметила раньше. Теперь — заметила. Полсекунды, в которые мозг переключается с режима «ем» на режим «вру».

— Угу. А что?

— Ничего. Просто.

— Ты какая-то странная последние дни.

— Устала.

— Ну ляг пораньше.

— Ты мне каждый вечер это говоришь.

— Потому что ты каждый вечер выглядишь уставшей.

— А ты — нет?

— Тась, ты чего начинаешь?

— Ничего не начинаю. Спросила.

Он посмотрел на меня — долго, испытующе. В его глазах мелькнуло что-то — не вина, нет. Настороженность. Как у животного, которое учуяло опасность, но не понимает, откуда. Потом — отвернулся. Доел. Поставил тарелку. Ушёл.

А я стояла в кухне и смотрела ему вслед. И впервые за тринадцать лет чувствовала не боль, не обиду, не жалость к себе.

Ярость. Тихую. Ледяную. Ту, которая не кричит, не бьёт посуду, не звонит подруге в рыданиях.

Ту, которая считает.

Я — экспедитор. Я всю жизнь считаю: рейсы, километры, тонны, часы, рубли. Я знаю, сколько стоит километр пробега и сколько весит коробка макарон из Дзержинска. Я знаю, во сколько уходит фура из Казани и когда прибывает в Чебоксары. Я считаю точно, быстро, без эмоций.

Теперь — буду считать другое.

Завтра я открою выписки. Каждый рубль, каждый перевод, каждый платёж за два с половиной года. Я найду ту, чьё окно светится на девятом этаже. Я узнаю, как её зовут, сколько ей лет и чем она пахнет — лавандой, которая осталась на вороте его рубашки.

Я не закричу. Не заплачу. Не побегу к маме, чтобы услышать «терпи».

Я посчитаю. А потом — решу.