ГЛАВА 3. ЗЕРКАЛО

Зеркало в ванной было большое, во всю стену, с подсветкой, которую Андрей поставил три года назад, когда ремонтировал ванную – не для меня, разумеется, а потому что увидел такую подсветку в каком-то ролике про современный ремонт и решил, что нашей ванной не хватает «элемента», и вот этот «элемент» теперь горел мягким белым светом и освещал меня с безжалостной точностью рентгеновского аппарата, который показывает всё, что ты предпочёл бы не видеть: и морщины вокруг глаз, которые я называла «мимическими» до тридцати восьми, а после перестала называть, потому что они перестали быть мимическими и стали просто морщинами, и седину у висков, которая лезла из-под краски, как трава из-под асфальта, упрямая, неистребимая, напоминающая о том, что тело имеет свой собственный календарь и ему плевать на твои представления о возрасте.

Я стояла перед этим зеркалом после душа, мокрая, в полотенце, и делала то, чего не делала, наверное, лет пять – смотрела на себя, не мельком, не для того чтобы проверить, ровно ли лежат волосы или нет ли пятна на блузке, а по-настоящему, долго, как смотрят на картину в музее, пытаясь понять замысел художника, только художником была жизнь, а картиной – я, и замысел был, мягко говоря, спорный.

Передо мной стояла женщина сорока трёх лет, и я пыталась найти в ней ту двадцатидвухлетнюю Ленку, которая однажды летом танцевала на крыше общежития под чей-то магнитофон, босиком, в чужой футболке, с бутылкой лимонада в руке, и орала песню так громко, что соседи вызвали коменданта, а комендант пришёл, посмотрел на неё, махнул рукой и ушёл, потому что даже коменданты иногда помнят, что такое молодость. Та Ленка куда-то делась – может, осталась на той крыше, может, растворилась в борщах и стирках, может, просто заснула где-то внутри меня и не проснулась, потому что никто не будил, а будильник звонил каждое утро в шесть тридцать, но он будил не Ленку, он будил Елену Сергеевну, жену, мать, бухгалтера, функцию в платье.

Я смотрела на своё лицо, на руки с аккуратным маникюром – не потому что слежу за собой, а потому что привычка, привычка, привычка, это слово можно повторять бесконечно и оно не потеряет смысла, потому что вся моя жизнь – привычка, – на плечи, на которых двадцать лет лежало всё, что не хотел нести Андрей: дом, дети, быт, его расписание, его бухгалтерия, его настроения, его молчания, его нежелание чинить смеситель, – и думала: где я во всём этом, не «жена», не «мать», не «главный бухгалтер ООО "ВласовСтрой"», а просто – я, Лена, человек, который когда-то танцевал на крыше?

Телефон зазвонил, и я вздрогнула, потому что в ванной звуки отражаются от кафеля и бьют по ушам, как по тарелкам, – на экране высветилось «Маша», и я взяла трубку одной рукой, второй придерживая полотенце, которое норовило сползти.

– Мам, привет, ты как?

Маша звонила каждый четверг, ровно в восемь вечера, как звонят по расписанию – не потому что скучает, а потому что хорошая дочь, воспитанная звонить маме раз в неделю, и в этом «раз в неделю» была моя заслуга и моё поражение одновременно, потому что я вырастила ответственного ребёнка, но не вырастила ребёнка, которому хочется звонить маме просто так, без расписания, посреди дня, чтобы сказать «мам, я ела такие вкусные сырники в столовой и вспомнила твои».

– Привет, солнышко, всё хорошо, на работе порядок, дома тоже, как у тебя, как учёба?

– Нормально, сессию закрыла, стипендию дали, общежитие не развалилось, я жива, здорова и даже ем горячее, можешь не волноваться. – Она говорила быстро, перечисляя пункты, как зачитывают список покупок – галочка, галочка, галочка, всё на месте, расходимся, – и я узнавала в этой манере себя, свою манеру отчитываться перед Андреем за прожитый день: «борщ сварен, рубашки поглажены, счёт за электричество оплачен, всё хорошо», – и от этого узнавания мне стало нехорошо, потому что дети повторяют не то, чему мы их учим, а то, что мы делаем, и я двадцать лет учила свою дочь тому, что «нормально» – это достаточный ответ на любой вопрос.

– Маш, я тебя не про стипендию спрашиваю, я спрашиваю – как ты?

Пауза – короткая, секундная, но с другой интонацией, не Машиной обычной скороговоркой, а с чем-то новым, с чем-то, что прозвучало как трещина в ровном голосе.

– Мам, а ты? Ты – как?

Она произнесла это иначе, с нажимом на «ты», и я почувствовала, как что-то внутри качнулось, потому что дети чувствуют, дети всегда чувствуют, даже когда им двадцать один и они живут в общежитии и звонят по расписанию, они чувствуют перемену в материном голосе так же, как животные чувствуют перемену погоды – не объяснимо, не логически, а каким-то внутренним барометром, который невозможно обмануть.

– Нормально, Маш.

– Мам, когда ты говоришь «нормально» – мне почему-то становится страшно, потому что ты всю жизнь говоришь «нормально», и каждый раз за этим «нормально» стоит что-то, о чём ты не хочешь говорить, и я уже не маленькая, мне двадцать один год, и я умею считать, мам, ты сама меня научила считать, и я посчитала.

У меня пересохло во рту, и я прижала телефон к уху плотнее, как будто хотела услышать что-то за словами, за паузами, за Машиным дыханием в трубке.

– Что ты посчитала?

– Мам, не по телефону, ладно? Я приеду в субботу, у меня нет пар, приеду утром, и мы поговорим, и ты мне расскажешь не «нормально», а по-настоящему, договорились?

– Договорились.

– И мам... Не делай глупостей до субботы, ладно?

– Я бухгалтер, Маша, мы не делаем глупостей, мы делаем расчёты.

Она хмыкнула – тихо, совсем как я хмыкаю, когда шутка невесёлая, но точная, – и положила трубку, а я стояла в ванной, мокрая, в сползающем полотенце, с телефоном в руке, и думала: моя двадцатиоднолетняя дочь только что произнесла слово «посчитала» с той же интонацией, с какой я произносила его всю жизнь, и это означало, что она знает, – может, не всё, может, не детали, но суть – чувствует, понимает, видит, потому что я научила её считать, и она посчитала, и баланс в её подсчётах, видимо, тоже не сошёлся.

В пятницу после работы я пошла в парикмахерскую – не в ту, куда ходила обычно, к Наде, которая стригла меня десять лет одним и тем же каре и которая каждый раз спрашивала «как обычно, Елена Сергеевна?», а в другую, незнакомую, через два квартала от дома, маленькую, с зелёной дверью и надписью «Салон красоты "Вера"», куда я зашла просто потому что шла мимо и увидела свободное кресло в витрине, и ноги сами повернули, как поворачивают, когда тело принимает решение раньше головы.

– Что будем делать? – Мастер была молодая, лет двадцать пять, с фиолетовыми прядями и серьгой в носу, и она смотрела на меня в зеркало с тем профессиональным участием, с каким врачи смотрят на пациента перед тем, как сообщить диагноз.

– Не знаю.

– Как обычно?

– Нет, не как обычно, как обычно – это каре, десять лет подряд, одно и то же каре, как форменная причёска, как школьная стрижка, которую не выбирают, а назначают, и я больше не хочу как обычно, но я не знаю, чего хочу, и это, наверное, звучит странно.

Она не удивилась – вероятно, к ней приходили женщины с такими глазами не в первый раз, женщины, которые садились в кресло и говорили «не знаю» так, будто это слово относилось не к причёске, а к чему-то гораздо большему, и эта девочка с фиолетовыми прядями, которая была младше моей дочери, посмотрела на меня внимательно, повертела прядь моих волос, прикинула что-то в голове и сказала:

– А давайте короче, вот так, чтобы шею было видно, вам пойдёт, у вас шея красивая.

Мне никто не говорил, что у меня красивая шея, за всю мою жизнь – ни один человек, и я чуть не расплакалась прямо в кресле, от чего угодно, только не от комплимента – от того, что двадцатипятилетняя незнакомая девочка с серьгой в носу увидела во мне что-то красивое за пять минут, а муж не увидел за двадцать лет, – но я не расплакалась, потому что бухгалтеры не плачут в парикмахерских, бухгалтеры плачут дома, в ванной, при закрытой двери, а в публичных местах держат лицо, даже если это лицо уже давно не их, а маска, которая приросла.

Я вышла из салона с короткой стрижкой и чувствовала себя голой – не красивой, не обновлённой, не «другой женщиной», как пишут в журналах, а именно голой, потому что привычное каре было частью брони, частью образа «Елена Сергеевна, жена, бухгалтер, всё под контролем», а теперь шея открыта, и уши открыты, и ветер дует в затылок, и прохожие оглядываются – или мне кажется, что оглядываются, – и я иду по улице, как ходят люди, которые только что сняли гипс: неуверенно, прислушиваясь к ощущениям, проверяя, держит ли нога, не подломится ли.

Вечером Андрей пришёл в обычное время, в обычном настроении, с обычным «привет, что на ужин», повесил куртку, разулся, прошёл на кухню, сел за стол, взял ложку – и не заметил. Десять минут, двадцать, тридцать – я ходила по кухне, ставила тарелки, наливала чай, подавала хлеб, садилась напротив, вставала, снова садилась, и всё это время мои волосы были на десять сантиметров короче, чем утром, и шея была открыта, и вся я была другая – а он смотрел в тарелку, в телефон, в стену за моей спиной, куда угодно, кроме меня.

– Андрей.

– М?

– Ничего, забудь.

Он пожал плечами и вернулся к ужину, а я подумала: парикмахерша заметила, кассирша в «Пятёрочке» заметила, бабка-соседка из тридцать второй квартиры заметила и крикнула через весь коридор «ой, Леночка, помолодела, красотка!» – а муж не заметил, и это было не просто невнимательностью, это было приговором, окончательным и не подлежащим обжалованию, потому что человек, который не видит, что у его жены новая стрижка, не увидит и того, когда она начнёт собирать вещи.

Ночью, когда он уснул и храп установился на привычной частоте – свист на вдохе, тишина на выдохе, свист, тишина, как метроном, который отсчитывает такты умирающей симфонии, – я вытащила его телефон из кармана пиджака, висящего на стуле, медленно, двумя пальцами, как вытаскивают занозу, и разблокировала экран, четыре единицы, и открыла переписку с «Д.», и начала читать – не с последнего сообщения, а с первого, с самого начала, с того момента, когда всё началось, потому что бухгалтер не читает отчёт с последней страницы, бухгалтер начинает с титульного листа и идёт по порядку, строка за строкой, цифра за цифрой, ложь за ложью.