ГЛАВА 1. Та же книга

В тот день у меня было пять уроков, три из которых я провела голосом, которым говорят усталые учителя: ровным, чуть медленнее нормы, с паузами в правильных местах. Это не плохой голос — просто рабочий. Я использую его с сентября по май, потому что в языковой школе «Лингва» рабочий день устроен так, что восторг педагогики, если он у тебя был, заканчивается примерно к ноябрю, а дальше начинается профессия: ты знаешь, как объяснить так, чтобы это дошло до бухгалтера сорока лет, ты знаешь, как остановить подростка, который переписывается вместо того чтобы слушать, ты знаешь, что за первым «не понимаю» обычно стоит не непонимание, а усталость, и это — разные вещи с разными решениями.

Школа располагалась в переулке рядом с Арбатом — не на самом Арбате, потому что аренда там была бы несовместима с уровнем зарплат преподавателей, — в старом доме с высокими потолками, которые давали иллюзию простора и никак не влияли на реальное расстояние между столами. Кабинеты пахли бумагой и чуть — этой специфической смесью маркеров и чужих духов, которая бывает только в учебных заведениях. Я проработала здесь четыре года и перестала замечать запах примерно на третьем месяце.

После последнего урока была планёрка. Директор Инна Александровна говорила о летнем расписании, о новом курсе для корпоративных клиентов, о том, что нужно обновить раздаточный материал для среднего уровня. Я записывала в блокнот — у меня был свой блокнот, маленький, синий, с металлической скрепкой, и я писала в нём аккуратно, потому что аккуратность в мелочах — единственная форма контроля, которую я научилась не стыдиться после развода.

Три года.

Три года я просыпалась в однушке в Строгино, которая была куплена на деньги от продажи родительской дачи в Новосибирске — я не планировала её продавать, но у меня не было другого способа сделать первый взнос на что-то своё, и «своё» тогда ощущалось важнее, чем «дача», — и думала: ещё один день. Это не было депрессией. Это было — привычкой. Привычкой к жизни, которая устроена и надёжна и в которой не происходит ничего, что нельзя предсказать.

Глеб говорил: «С тобой скучно.»

Он сказал это один раз, но один раз оказалось достаточно. Слова, которые произносятся один раз с определённым лицом, остаются дольше, чем те, которые повторяют часто: они не успевают истереться.

Я не буду рассказывать про Глеба много. Он не злодей этой истории — у этой истории вообще нет злодея в том смысле, в котором принято об этом думать. Глеб был обычным человеком, который сказал правду в жестокой форме, потому что не умел говорить её в другой. Он был менеджером среднего звена, любил хоккей, готовил неплохой борщ по рецепту своей матери, и ему со мной было скучно — видимо, это правда, потому что он ушёл и больше не вернулся, а люди не уходят от того, с кем им хорошо.

После планёрки я собрала сумку и вышла на улицу.

Октябрь в Москве в тот год вёл себя по-хозяйски: уже холодный, но не злой. Листья в переулке лежали ровным слоем, как будто их специально разложили. Я шла в сторону небольшого места, которое открылось неподалёку месяца три назад — не совсем кафе, не совсем книжный магазин, что-то среднее: полки с книгами вдоль стен, несколько столиков, негромкая музыка, которую не слышишь через пять минут. Я ходила туда после работы два-три раза в неделю — не потому что не могла есть дома, а потому что дома была тишина, а тут была другая тишина, населённая чужими людьми, и она ощущалась иначе, легче.

Я взяла место у окна. Достала книгу — Сомерсет Моэм, «Бремя страстей человеческих», которую я перечитывала уже второй раз, потому что при первом чтении была занята сюжетом, а при втором — наконец занялась языком. Заказала еду. Положила очки на стол — у меня была привычка снимать их, когда читаю в хорошем освещении, хотя это ерунда с точки зрения оптики, просто ощущение, что без очков текст становится чуть ближе.

Через минут десять за соседний стол сел мужчина.

Я заметила его краем зрения — просто потому что была там ещё одна физически присутствующая единица, которая задвинула стул, — и снова вернулась к странице. Потом подняла голову за чашкой.

У него была та же книга.

Не новая — потрёпанная по углам, закладка где-то в районе двух третей. «Бремя страстей», тот же перевод, то же издание — я могла бы ошибиться с изданием, но нет: я видела этот шрифт, эту обложку.

Я уставилась секунду. Потом отвела взгляд — потому что уставилась слишком открыто.

Он это заметил. Посмотрел. На мою книгу. Коротко, без улыбки. Потом снова в свою.

Мы сидели так минут пять — я читала и не читала, он, видимо, читал, — пока я не подняла голову снова и не сказала, потому что иначе это становилось неловким:

— Хороший выбор.

Он поднял взгляд. Тёмные глаза, спокойные — не холодные, но и не торопящиеся нагреться.

— Вы о книге или о столике?

— О книге. Столик средний — жёстко для спины.

Он чуть опустил уголок рта — не улыбка, только её предчувствие.

— Согласен насчёт столика. Насчёт книги — вы на каком месте?

— Глава двадцать третья.

— Тогда у нас есть о чём поговорить и о чём поспорить. У меня — сорок восемь.

— Далеко ушли.

— Или запутался в начале и не мог остановиться.

Я подумала, что это хороший ответ — не «далеко зашёл», а «запутался» — потому что люди, которые говорят о книгах «далеко зашёл», обычно имеют в виду достижение, а люди, которые говорят «запутался», имеют в виду что-то настоящее.

Мы поговорили минут пятнадцать. Он — о Филипе Кэри, о том, почему этот персонаж вызывает одновременно сочувствие и раздражение, и именно это сочетание делает его живым. Я — о том, что Моэм несправедливо выпал из круга чтения, что его считают «лёгким», хотя лёгкость его прозы — это работа, а не отсутствие глубины. Он слушал, не перебивал. Задавал вопросы, которые двигали разговор, а не разворачивали его на себя.

Его звали — я узнала позже. В тот день он не назвался. И я не спросила. Мы просто поговорили о Моэме, и он доел, и встал, и сказал:

— Спасибо за компанию. Надеюсь, Филип вас не разочарует ближе к финалу.

— Уже разочаровал один раз. Перечитываю, чтобы понять — он виноват или я ожидала не того.

— Хороший вопрос, — сказал он. — На него стоит ответить.

И ушёл.

Не попросил номер. Не предложил встретиться снова. Просто — ушёл, накинув пальто, спокойно, как человек, у которого есть куда идти и он не торопится.

Я сидела ещё полчаса. Дочитала главу. Съела то, что заказала. Смотрела в окно.

Думала: и ладно.

Вечером позвонила Соне. Соня Кадырова — моя подруга восемь лет, фитнес-тренер, человек, у которого нет настроения делать вид, что всё хорошо, когда не хорошо, и нет терпения слушать, когда ты делаешь то же самое. Мы познакомились на курсах — она учила английский для работы, я была её преподавателем, — и как-то само собой вышло, что через год она знала про меня больше, чем люди, с которыми я дружила с детства.

— Мужчина с той же книгой, — повторила Соня. — В заведении рядом с твоей работой.

— Да.

— Та же книга, которую ты читала последнюю неделю и выкладывала в истории.

— Я не думала об этом.

— Нет, стоп. Подожди. — Я слышала, как она где-то ходит — видимо, после тренировки, в зале или уже дома. — Ты выложила обложку три дня назад. Метка — Арбат. И тут незнакомый мужчина с той же книгой появляется в месте рядом с твоей работой.

— Совпадения случаются.

— Вера. Я фитнес-тренер. Я смотрю на технику. И когда кто-то делает движение слишком правильно — это не природный талант, это работа. Слишком правильные совпадения — это тоже работа.

— Ты параноик.

— Я осторожна. Это разные слова.

— Он был обычным человеком с книгой.

— Он был обычным человеком с книгой, который не взял твой номер и ушёл первым, — сказала Соня. — Знаешь, что это такое? Это называется «создать дефицит». Он сделал так, что теперь ты думаешь о нём.

— Я думаю о Моэме.

— Угу.

Мы помолчали.

— Соня.

— Что?

— Я думаю о нём, — сказала я. — Немного. Просто потому что разговор был хорошим.

— Хороший разговор не бывает хорошим случайно, — сказала Соня. — Хороший разговор — это когда кто-то знает, как его построить. Это нейтральное наблюдение. Не приговор.

Я легла спать около одиннадцати. Читала ещё немного — уже тридцать первую главу, и Филип Кэри делал очередную глупость из тех, которые люди делают, когда принимают зависимость за любовь, — и думала, что Соня права насчёт дефицита, что это очевидная механика, что я её вижу, и это означает, что я в порядке, что я не голодная в том смысле, в котором Соня имела в виду.

Потом подумала: но разговор был правда хорошим.

И выключила свет.

На следующий день я зашла в то же место после работы.

Не специально — или специально, но не в том смысле, в котором это было бы важно. Просто: привычный маршрут, привычное место, привычный столик у окна.

Его не было.

Я взяла меню. Сделала заказ. Открыла книгу.

«Ну и ладно», — подумала я. Именно так: спокойно, немного насмешливо по отношению к себе.

Через двадцать минут дверь открылась.

Он вошёл. Увидел — или нет, не посмотрел в мою сторону. Сел за другой стол, тот что у стены, с книгой. Не взглянул на меня ни разу.

И я поняла, что ждала.

Не его — просто ждала. Сидела и ждала чего-то, о чём не договаривалась с собой заранее, и это что-то пришло в виде мужчины с Моэмом и спокойными тёмными глазами, и мне стало от этого понимания немного не по себе — не потому что плохо, а потому что это означало что-то про меня, что я не была готова обсуждать даже с собой.

Я заправила волосы за ухо.

Опустила взгляд в книгу.

И постаралась читать.