ГЛАВА 2. Груша и морковь

Про конюшню я узнала от соседки — Нины Васильевны, семидесяти двух лет, с третьего этажа, которая каждое утро выходила во двор кормить голубей и попутно знала обо всём, что происходило в радиусе двух километров. Её внучка Маша — десяти лет, с диагнозом, о котором Нина Васильевна говорила коротко и без лишних слов: «ДЦП, лёгкая форма, ходит хорошо, только координация» — раз в неделю ездила на «Серебряный бор» на занятие с лошадьми.

— Иппотерапия, — сказала Нина Васильевна, произнося слово с такой интонацией, будто оно было из области волшебства. — Маша после первого занятия сама шнурки завязала. Представляешь? Сама. До этого — никак.

Я представляла. Или делала вид, что представляла.

— А туда посторонних пускают? — спросила я — с видом человека, который интересуется чисто из вежливости, а на самом деле уже что-то подсчитывает внутри.

Нина Васильевна посмотрела на меня с пониманием, которого я не заслуживала.

— Полина там хозяйка. Строгая, но добрая. Скажи — от меня.

Дело было простое и прагматичное, как всё, что я делала в первые месяцы в Боровске: у конюшни есть маленькое кафе при входе — для родителей, которые ждут детей на занятии. Чай, выпечка, простая посуда. Простую посуду они покупали где попало. Я подумала: почему бы не у меня? Один визит, деловой разговор, новый канал сбыта. Никаких других мотивов. Я была в этом совершенно уверена.

Конюшня «Серебряный бор» стояла на окраине города, у самого леса — деревянные постройки, крытый манеж, длинный навес над огороженными загонами. Дорога к ней шла через поле, и с последнего поворота открывался вид: за конюшней — сосны, плотные, тёмные, с прямыми стволами, а между ними и постройками — открытое пространство, которое в октябрьском утреннем свете выглядело так, будто его специально оставили для чего-то важного.

Я вышла из машины и сразу почувствовала запах. Не «запах конюшни» в том смысле, в котором городские люди произносят это словосочетание — с лёгкой брезгливостью и заранее зажатым носом. Другой. Тёплый, животный, с нотой сена и сыромятной кожи сбруи. Что-то в этом запахе было неожиданно... живым. В хорошем смысле. В том смысле, который с трудом поддаётся объяснению для человека, всю сознательную жизнь прожившего в офисных помещениях с принудительной вентиляцией.

Полина появилась из-за угла конюшни — высокая, жилистая, с короткой стрижкой и трубкой в зубах. Именно трубкой, не сигаретой. Я, кажется, впервые в жизни видела женщину с трубкой вживую, а не в кино.

— Нина Васильевна предупредила, — сказала она вместо приветствия. — Гончар. Посуда для кафе.

— Да. Я привезла образцы, если можно посмотреть.

— Потом посмотрим. Сначала — пойдём, покажу хозяйство. Если будешь делать посуду для нас, должна понимать, что здесь происходит.

Логика была мне непонятна, но спорить я не стала. Полина шагала быстро, не оглядываясь, я шла следом. Конюшня внутри — длинный проход, стойла по обе стороны, каждое с табличкой: имя лошади, год рождения, особые пометки. Животные переступали, вздыхали, поворачивали головы на наш проход. Одна — тёмно-гнедая, молодая, с живым любопытным взглядом — потянулась через решётку стойла и мягко ткнулась мордой мне в плечо. Я непроизвольно отступила на шаг.

— Это Варяг, — сказала Полина, не оборачиваясь. — Он так со всеми. Социальный до безобразия.

— Это я заметила, — сказала я, потирая плечо, к которому приложилось что-то тёплое и мягкое, как замша.

В конце прохода — выход в манеж и боковая дверь наружу. Именно из этой двери и появился он.

Матвей — с конюшни. Матвей из магазина, с морковью для Груши. Только без резиновых сапог: в высоких кожаных, с налипшим сеном. Увидел меня — и что-то в его взгляде стало чуть острее, будто он пытался вспомнить.

— Из магазина, — сказал он наконец. — Стояли за мной.

— Стояла.

— Морковная дама.

Полина выпустила облачко дыма и отошла с видом человека, которому не впервой наблюдать это шоу.

— Я не «морковная дама», — сказала я ровно. — Я гончар.

— О. — Он оперся о дверной косяк, сложил руки на груди. — Горшки лепите?

Это «лепите» — с этой интонацией, с этой долей покровительственного любопытства, с каким смотрят на хобби, а не на профессию — зацепило именно так, как он, наверное, не планировал.

— Не горшки. Керамику.

— В чём разница?

— В том же, в чём разница между «лечит животных» и «ветеринар-иппотерапевт».

Секундная пауза. Полина закашлялась — или сделала вид, что закашлялась.

— Справедливо, — сказал он. Без обиды, но и без особого раскаяния. — Матвей.

— Дина.

Рукопожатия не последовало — у него руки были в работе, у меня в карманах. Мы просто смотрели друг на друга секунду-другую, после чего Полина деловито скомандовала:

— Матвей, покажи Груше, что у нас гости. Дина, пойдём.

Груша стояла в крайнем стойле — старая рыжая кобыла с белой отметиной на лбу. Спокойная так, как бывают спокойны только очень пожилые или очень мудрые существа. Она даже не повернула голову при нашем появлении — просто покосилась одним большим тёмным глазом и вернулась к своим мыслям.

— Ей двадцать два, — сказал Матвей. — По лошадиным меркам — бабушка. Она у нас главная по иппотерапии: самая терпеливая, самая предсказуемая. Дети её любят.

— Понятно, — сказала я, держась у стойла на расстоянии, которое мне казалось вежливым.

— Хотите потрогать?

— Необязательно.

— Не спросил «необходимо». Спросил «хотите».

Хотела ли я? Я стояла в конюшне посреди рабочего дня с совершенно деловыми намерениями и смотрела на лошадь, которая была раза в три тяжелее меня и полностью непредсказуема с точки зрения поведения любого живого существа. Конечно, я не хотела.

— Ладно, — сказала я.

— Руку сюда. — Матвей взял мою ладонь — не бережно, а просто деловито — и приложил к шее Груши. — Просто держите. Не гладьте, не двигайте. Просто — держите.

Груша не отреагировала — только шумно выдохнула через ноздри, и я почувствовала тёплый воздух на запястье.

А потом — пульс. Под моей ладонью. Ровный, медленный, огромный — не «большой», а именно огромный, потому что он был весомее, глубже и спокойнее всего, что я привыкла называть этим словом. Тёплый, живой, настоящий — и бесконечно далёкий от всего, что я умела контролировать.

Я не помнила, когда последний раз чувствовала чужой пульс. Антон? Нет. Мы не держались за руки особо. Подруга Кира — на прощание в аэропорту, обняла крепко. Может, тогда. Два года назад. Или три.

Я убрала руку. Слишком быстро.

— Испугались? — спросил Матвей.

— Нет. Просто... непривычно. — Пауза. — Глина не дышит.

Он посмотрел на меня — не с насмешкой, а как-то иначе, будто услышал в этой фразе что-то, что не было туда намеренно вложено. Ничего не ответил. Отошёл к Груше, потрепал её по холке.

Дальше всё прошло деловито и быстро. Я показала образцы, Полина смотрела, уточняла размеры, объёмы — она знала, что хочет, и умела это формулировать. Матвей ушёл в манеж. Мы обсудили цену, срок. Я написала в блокнот. Пожали руки.

Я уехала через сорок минут после приезда.

В мастерской — за гончарным кругом — поняла, что руки всё ещё тёплые. Не от работы: я ещё не начала. Просто тёплые. Как будто что-то от той огромной тихой лошади осталось в ладонях и не спешило уходить.

Глина легла иначе, чем обычно. Мягче. Форма вышла с небольшим изгибом, которого я не планировала — но который мне понравился. Я посмотрела на это. Оставила как есть.

И разозлилась на себя — непонятно за что. Просто разозлилась и положила руки на колени, пока круг вращался вхолостую, и смотрела, как глина медленно деформируется без опоры.