ГЛАВА 3. Контроль и хаос
Заказ от Полины пришёл через три дня — в записке, переданной через Нину Васильевну, потому что Полина принципиально не пользовалась мессенджерами. «Слишком много шума, слишком мало смысла» — прокомментировала Нина Васильевна чужое убеждение с видом человека, который не согласен, но уважает последовательность.
Записка была короткой: «Двенадцать кружек, восемь тарелок, шесть мисок. Глазурь — тёплая, не белая. Когда можно приехать обсудить детали — напишите». Внизу — номер телефона.
Я написала: «Завтра в три».
«Буду», — ответила Полина. Тоже без лишнего.
Приехала с блокнотом и образцами — пять кружек разных форм и размеров, завёрнутые в ткань, плюс две тарелки с разными глазурями: «охра светлая» и «коричневый глянец». Всё аккуратно в сумке, всё продумано. Я умела готовиться к встречам.
В сумку, как выяснилось потом, попала и треснутая чашка. Не намеренно — просто лежала на краю стола в мастерской рядом с образцами, и я сгребла всё разом, не глядя. Это было непохоже на меня. Я списала на спешку и забыла.
Полина встретила у ворот, проводила к маленькому домику при въезде — там был её рабочий кабинет: стол, два стула, шкаф с папками, на стене — расписание занятий и схема конюшни с именами лошадей в каждом стойле. Разложила образцы. Мы говорили о деталях: объём кружек (Полина хотела триста пятьдесят миллилитров, не меньше — «родители берут большие порции»), тарелки — плоские, не глубокие, «чтобы легко мыть», миски — «для выпечки, не для супа». Я записывала, задавала вопросы, уточняла.
Через открытое окно был слышен манеж.
Голос. Низкий, ровный — не такой, каким Матвей говорил в магазине или у стойла Груши. Другой. Спокойный, как метроном, с этим особым равномерным темпом, который не торопит и не затягивает — просто идёт вперёд, ровно, надёжно.
— Хорошо. Ещё раз. Чуть левее шенкель. Вот так. Молодец.
Полина заметила, что я смотрю в сторону окна.
— Матвей, — сказала она, хотя я не спрашивала. — Занятие с Серёжей. Раз в неделю.
Я кивнула и вернулась к блокноту. Записала «миски — для выпечки» и поставила точку. Потом, не совсем понимая зачем, сказала:
— Можно посмотреть?
— На занятие? — Полина пожала плечом. — Через забор — можно. Внутрь во время сессии нельзя.
Я вышла. Встала у деревянного забора манежа.
Серёжа был лет десяти, не больше — круглолицый, серьёзный, с выражением сосредоточенности, которое бывает у детей, когда они очень стараются и знают об этом. Он сидел на Груше — прямо, чуть напряжённо, с поводьями в обеих руках. Груша шла шагом по периметру, неторопливо, с той своей убаюкивающей равномерностью, которую я уже успела запомнить.
Матвей шёл рядом с лошадью — с внешней стороны, держа повод и одновременно положив ладонь на пояс мальчика. Одну руку — на повод, одну — на ребёнка. И разговаривал. Негромко, ровно, без пауз — как будто вёл не занятие, а беседу двух людей, которые давно знают друг друга и которым не нужно объяснять основного.
— Спина. Вот так. Не держись за луку — ты уже не держишься за луку, молодец. Почувствуй, как она идёт. Вот этот ритм — твой. Твоё тело его уже знает.
Серёжа что-то ответил тихо.
— Да. Именно так, — сказал Матвей. — Ты сам понял.
Вот его руки, — подумала я, держась за забор. — Вот за что его здесь держат. Не за шутки про умных дам. За это.
После занятия Серёжу забрала бабушка — маленькая, взволнованная, с термосом. Они ушли в сторону кафе. Матвей вывел Грушу в загон, снял снаряжение — методично, без спешки. Я всё ещё стояла у забора и делала вид, что смотрю на поле.
— Насмотрелись? — Он появился за плечом так, что я не услышала шагов.
— Наблюдала за работой, — сказала я, не оборачиваясь.
— Это называется «подглядывать».
— Я стояла у забора на общедоступной территории.
— Значит, разрешённое подглядывание. — Он встал рядом, облокотился на забор. — Ну и что увидели?
Я решила ответить честно, потому что соврать было бы глупо.
— Что вы там другой. Не как здесь — или в магазине.
Он немного помолчал.
— Там — понятно. Здесь непонятно. — Кивнул куда-то в сторону. — Пойдём, покажете, что привезли. Полина сказала — образцы.
Мы вернулись в домик. Полина достала свою трубку, устроилась на стуле с видом арбитра. Я выкладывала кружки на стол — одну за другой, аккуратно. Объясняла: эта форма хорошо держит тепло, у этой удобная ручка, вот — с глазурью под дерево, вот — строже.
Матвей взял одну. Повертел. Поставил. Взял другую.
— Вы чертили? — спросил вдруг.
— Что?
— Перед тем как делать. Чертили на бумаге?
— Эскиз — да. Всегда.
— Зачем?
— Чтобы знать, что получится.
Он поднял взгляд:
— Но глина же всё равно делает что хочет. Немного. Всегда немного — своё.
— Именно поэтому эскиз. Чтобы «немного своё» было в рамках задачи.
Полина выпустила дым.
— Сделайте что-нибудь неровное, — сказал Матвей. — Для кафе. Не строгое. Дети не любят идеальное — они любят живое.
— Я делаю не «что-нибудь», а по заказу. С параметрами и замерами.
— Замеры. Для кружки.
— Да, для кружки. Иначе они не войдут в посудомойку и не будут стабильно стоять на подносе.
— Можно же одну сделать нестабильной.
— Это называется «брак».
Матвей открыл рот — и тут из моей сумки, которую я нечаянно задела локтем, вывалилась треснутая чашка. Просто легла на стол с тихим стуком, трещиной вверх, как будто специально выбрала этот момент.
Все трое посмотрели на неё.
— Это что? — спросила Полина.
— Случайно попала. Брак, — сказала я и потянулась забрать.
Матвей взял раньше. Поднял, посмотрел на свет, повернул так и этак. Трещина в свете лампы блестела тонкой линией.
— Вот эту хочу. — Он поставил её обратно. — Сколько стоит?
— Ничего не стоит. Она бракованная.
— Бракованная — это когда без души. Эта — с трещиной. Это другое.
— Трещина — это производственный дефект, а не—
— Дина, — сказал он без раздражения, но очень спокойно. — Я вижу эту чашку, вы видите дефект. Мы видим разное. Кто из нас прав?
Я убрала чашку в сумку. Он не протестовал.
Полина смотрела в потолок с выражением человека, который видит это уже не первый раз, просто в разных вариациях.
Мы закончили обсуждение заказа. Я записала все параметры, убрала образцы, попрощалась. Матвей остался — у него было ещё одно занятие в шесть. Полина проводила меня до ворот, пожала руку — крепко, как мужчина, — и сказала:
— Хорошая посуда. Сделайте нам что-нибудь живое.
— Я подумаю, — сказала я.
Дома поставила треснутую чашку на полку. Рядом с кулоном — бабушкиным осколком в оправе.
Стояла и смотрела на них некоторое время. Потом подумала: он назвал брак — настоящим. А я двадцать лет называла настоящее — браком.
Это была неудобная мысль. Из тех, от которых нельзя отделаться, переключившись на другое, — они прилипают, как глина под ногтями, и никуда не уходят сами.
Я пошла ужинать. Приготовила гречку с тушёнкой, поела стоя над плитой, как всегда, когда думаю о чём-то, что не хочу додумывать до конца. В окне темнело. Где-то за городом гасли последние полосы заката.
В шкафу лежали лак и золотой порошок.
Завтра, — сказала я себе. Как всегда говорила про вещи, до которых ещё не была готова.
