ГЛАВА 5. Паспорт

Идея пришла ночью, как приходят все дурные идеи — в тишине, без свидетелей, когда оправдаться не перед кем, кроме себя. А себя я умел уговаривать лучше, чем заказчиков. Заказчику нужны цифры и гарантии. Себе — только одно: «а что, если получится?» И этого «если» хватало, чтобы запустить механизм, который потом уже не остановишь.

Мы с Верой встречались три месяца. Она переехала из своей комнаты в съёмную однушку на Первомайской — поближе к моей в Кузьминках, хотя об этом не говорила прямо, и я не спрашивал, потому что спрашивать — значит признать очевидное, а очевидное пугало. Я проводил у неё четыре-пять вечеров в неделю. Оставался ночевать. Утром — на объект вместе: она — на свой, я — на свой. Вечером — снова к ней. И каждый вечер — разговоры, которые я раньше считал бесполезной тратой времени, а теперь — не мог без них, как не мог без утреннего чая. Привычка. Или — зависимость. Разница между ними — в том, что от привычки можно отказаться. От зависимости — нет.

Хеда не знала. Звонки — как прежде: «Нормально. Дети здоровы. Спасибо за перевод». Четыре слова. Код доступа к семье, которую я покидал ежедневно, набирая эти четыре слова, как набирают пароль: привычно, быстро, не глядя на экран. Мать — тоже не знала, хотя Зулай чувствовала всё, даже по телефону:

— Ты какой-то другой стал. Голос другой.

— Устал, мама. Много работы.

— Усталый — это когда голос тяжёлый. А у тебя — лёгкий. Как у человека, которому хорошо. С чего тебе хорошо, Аслан?

— С работы. Хорошие объекты пошли.

— Когда у тебя объекты — ты злой, потому что клиенты мотают нервы. А сейчас — не злой. Не ври мне.

— Мама, всё нормально.

— Ладно. Как скажешь.

Её «ладно» — не как у Хеды. Хедино — точка. Мамино — запятая. Она не закончила — она отложила. Записала. Поставила закладку и продолжит потом, когда соберёт достаточно подозрений, чтобы превратить их в обвинение.

Через три месяца Вера заговорила. Вечер, её квартира, она сидела на диване, ноги поджала, руки на коленях — и в этой позе — уязвимость, которую она не прятала, потому что не умела прятать, потому что Вера — из тех людей, которые устроены наизнанку: всё, что внутри, — снаружи, и каждая эмоция — на лице, как краска на стене, не спрячешь, не заштукатуришь.

— Аслан, мы живём вместе, но как-то… не совсем. Ты уходишь утром и приходишь вечером, и у тебя — своя квартира, и у меня — своя, и мы — как соседи, которые ночуют друг у друга. Я хочу по-настоящему.

— Вера, мне нужно время.

— Сколько?

— Месяц. Дай мне месяц.

— Ладно. Месяц.

Она не давила. Не ставила ультиматумов. Встала и пошла готовить ужин, и я слышал, как она режет овощи — нож о доску, мерно, ритмично, — и в этом ритме — обратный отсчёт. Тридцать дней.

Ночью, когда Вера спала рядом, а я лежал и считал, как считаю всегда, в голову пришла мысль. Не план — зёрнышко. Маленькое. Ядовитое.

У моего одноклассника — Султана — двоюродный брат работал в юридической конторе в Батайске, Ростовская область. Контора — полулегальная, но рабочая: помогала с документами, с тем, что на бумаге выглядело правильно, а в жизни — стояло на грани. Султан рассказывал полгода назад: «Если нужно решить вопрос с бумагами — обращайся к Руслану Магомедовичу. Он делает так, что комар носа не подточит».

Я позвонил Султану утром. Он скинул номер. Я позвонил. Руслан Магомедович — голос спокойный, деловой — выслушал.

— Хотите сменить фамилию?

— Да. С Ахматова на Дудаева. Фамилия бабушки по матери.

— Основание?

— Желание носить родовую фамилию.

— Процедура стандартная: заявление в ЗАГС, документы, подтверждающие родство — свидетельство о рождении бабушки. Решается за три-четыре недели. Ничего сложного. Но вам нужно не просто сменить фамилию — вам нужен чистый паспорт. Без лишних отметок.

Он понял с полуслова. Я не объяснял зачем — он не спрашивал. Деловой человек. Как Виктор Петрович: мотивы не интересуют, интересует цена.

— Сколько?

— За ведение дела — пятьдесят тысяч. За... результат — ещё тридцать. Итого — восемьдесят.

Восемьдесят тысяч. Месячная зарплата Веры. Половина моего месячного перевода Хеде. Цена нового человека — восемьдесят тысяч рублей. Дешевле ремонта ванной.

Я заплатил. Поехал в Батайск. Поезд — ночной, плацкарт, верхняя полка. Я лежал под потолком, слушал стук колёс и считал, как всегда: Хеда — жена по ЗАГСу Грозного. Штамп в паспорте — «Ахматов Аслан Рамзанович, женат». Если я получу новый паспорт на «Дудаев Аслан Рамзанович» — без штампа о браке — то по документам я стану другим человеком. Холост. Свободен.

Де-юре — два разных человека. Де-факто — один мошенник. Я знал это. Знал — и ехал.

Батайск. Контора Руслана Магомедовича — полуподвальное помещение, вывеска «Юридические услуги», пластиковый стул, стол, компьютер, принтер. Руслан Магомедович — лет сорок пять, худой, в очках, с тем спокойствием, которое бывает у людей, привыкших работать на грани закона.

Документы — свидетельство о рождении бабушки Патимат Дудаевой. Заявление в ЗАГС — составлено Русланом Магомедовичем, грамотно, по форме, без ошибок. Через три недели — решение: фамилия изменена. Ахматов → Дудаев. Законно. Официально. С печатью.

Новый паспорт — ещё через неделю. Я получил его в отделении, в окошке, где сидела женщина с усталыми руками, которая выдавала документы стопкой — без лишних вопросов, без проверки семейного положения, потому что при замене паспорта в связи со сменой фамилии штамп о браке переносится из старого — если заявитель предоставляет свидетельство о браке. Я — не предоставил. Руслан Магомедович позаботился. Тридцать тысяч — та самая «забота».

Открыл паспорт: «Дудаев Аслан Рамзанович». Фотография — моя. Штамп о браке — нет. Чисто. Пусто. Как новостройка до ремонта: стены есть, а жизни — нет. Но можно заселить.

Я сел в машину на парковке. Положил оба паспорта на колени — старый и новый. Два документа. Два имени. Одно лицо. В одном — жена и трое детей. В другом — ничего. И оба — с печатями, с номерами, с фотографией. Оба — настоящие. Оба — я.

В этот момент я должен был остановиться. Порвать новый. Выбросить. Забыть. Вернуться к Вере и сказать правду. Или не возвращаться — уйти, исчезнуть. Любой из этих вариантов — больно, но честно.

Я не остановился. Завёл машину и поехал в Москву.

Через неделю — предложение Вере. Вечер, её квартира. Она мыла тарелки — как Хеда, только быстрее и громче, потому что Вера всё делала громче.

Я достал паспорт. Новый. Положил на стол. Раскрыл на странице с фотографией.

— Дудаев Аслан Рамзанович. Холост. Тридцать четыре года. Давай распишемся?

Она обернулась от раковины. Руки мокрые, на фартуке — пятно от соуса.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

Она вытерла руки. Подошла. Взяла паспорт. Посмотрела на фотографию, потом — на меня. И улыбнулась — широко, открыто, так, как умеет только человек, который верит, что мир — добрый, и доказательство этому — паспорт на столе с чистыми страницами.

— Да. Давай.

Она обняла меня, и мои руки лежали на её спине, и она смеялась мне в плечо, и я стоял и думал: она заслуживает лучшего. Но лучшее, что у меня есть — это я. И половина меня — больше, чем ничего. Или я так себе говорил. Или — врал. Как всегда. Как привык. Как научился — за годы, когда ложь стала не выбором, а привычкой, а привычка — второй натурой, а вторая натура — единственной.

ЗАГС — через два месяца. Московский. Роспись — быстрая, без торжеств. Вера — в том же красном пальто. Свидетели — её коллега Наташа и Виктор Петрович. Виктор не знал о Хеде, не знал о другом паспорте. Для него я — Аслан Дудаев, разведённый, надёжный партнёр.

После ЗАГСа — обед в кафе вчетвером. Виктор Петрович поднял стакан с чаем:

— За молодых. Чтоб жили крепко.

Я пил воду. Вера — тоже. Наташа — сок. Тихо. Просто. Как ремонт, который сдали без замечаний.

После обеда я вышел «позвонить». Достал левый телефон. Набрал Хеду.

— Хеда, это я. Как дети?

— Ибрагим получил пятёрку по математике. Адам — лезет на всё, упал со стула, шишка на лбу.

— Молодец Ибрагим. Адам — ничего серьёзного?

— Шишка. Пройдёт. Когда приедешь?

— Через три недели. Объект закроем.

— Ладно. Береги себя.

— И ты.

Нажал отбой. Убрал телефон в левый карман. Постоял — десять секунд, пятнадцать — и вернулся к Вере. Она подняла голову, улыбнулась. Наташа фотографировала нас: «Улыбайтесь!» Мы улыбнулись.

Вечером — квартира. Вера уснула рядом. Я лежал и слушал её дыхание. Ровное, тихое. Дыхание человека, который доверяет. Полностью, без оглядки.

Я встал. Вышел на кухню. Достал оба паспорта. Положил рядом на стол. Ахматов — слева. Дудаев — справа. Два документа. Два имени. Два штампа: в левом — «женат, Ахматова Хеда». В правом — «женат, Дудаева Вера». Два брака. Две семьи. Одна конструкция, которую я спроектировал и построил, как строю всё: с расчётом, с запасом, по чертежу. Только чертёж — лживый, запас — иллюзорный, а расчёт — ошибочный. Потому что я рассчитал всё — кроме того, что люди — не плитка. Люди — живые. И живые — ломаются не по расчёту.

Система заработала. Расписание: Москва — Вера — работа — понедельник-пятница. Грозный — Хеда — дети — раз в три недели, четыре дня. Вере — «командировка к поставщикам». Хеде — ничего, потому что Хеда привыкла не спрашивать.

Деньги: Хеде — семьдесят. Вере — сорок (квартира, продукты). Она думала, что я зарабатываю сто пятьдесят. На самом деле — двести пятьдесят.

Два телефона. Левый — грозненский. Правый — московский. Никогда не путать. Никогда не оставлять на виду. Никогда не забывать — какой в каком кармане.

Система работала. Первый месяц — без сбоев. Второй. Третий. Четвёртый. Расписание — точное, как швы на плитке. И я — инженер этой конструкции — стоял посередине и смотрел на неё, и видел: стоит. Ровно. По уровню.

Мой дед — Дудаев Ахмед — держал двух жён в ауле в пятидесятые. Обе знали друг о друге. Обе — мирились. Дед умер в семьдесят шесть, уважаемым. Я думал: вот так делают мужчины в нашем роду. Два дома. Две семьи. Одна фамилия — и та, которую я только что взял себе.

Я забыл одну деталь. Дед жил в ауле. В пятидесятые. Где закон — обычай, а обычай — закон. А я — в Москве, в двадцать первом веке. Где закон — уголовный кодекс, обычай — ничего не значит, а два паспорта с разными фамилиями — не традиция, а статья. Но это я пойму потом. А пока — система работала. И я считал, что этого достаточно. Что конструкция — выдержит. Что расчёт — верный. Что инженер — не ошибся.

Инженер ошибся.